История костей. Мемуары - John Lurie

Почти никто не спал, кроме Эвана, но если посадить кучу молодых парней в вагон поезда сразу после концерта, они обязательно будут дурачиться.

Даги сразу засыпает. Даги маленький, он может устроиться на стуле и заснуть. С годами я стал очень ревновать Даги к его способности спать в любом месте и в любое время, и обычно бужу его из вредности.

Мы с Тони разработали игру под названием "Удар в лицо". Мы сидим друг напротив друга, подняв ноги, и каждый из нас готов ударить другого по лицу. На счет "три" мы оба должны ударить друг друга по лицу так сильно, как только сможем. Мы считаем до двух, а потом истерически смеемся.

Наконец нам всем удается заснуть. Поездка длится более двадцати часов, так что мы можем проспать всю вторую половину дня. Я не проспал и часа, как дверь в купе распахивается, и разъяренный немецкий проводник кричит, что мы должны немедленно встать. По крайней мере, мы предполагаем, что он говорит именно это, но на самом деле не уверены. Единственное, что совершенно ясно, - это то, что мы не можем больше спать, иначе он продолжит кричать на нас. Это немного пугает, ведь мы впервые оказались в Германии, и в моей голове прокручиваются все нацистские фильмы.

Мы добираемся до Голландии, а затем на фургонах отправляемся на джазовый фестиваль в Северном море. Это огромный фестиваль с сотнями участников. Там играет много замечательных людей, и мы очень рады быть там. Мы также рады проявить себя в этой среде, потому что многие представители джазового мира относятся к нам с большим скептицизмом, большинство из которых, вероятно, даже никогда не слышали, как мы играем.

Джазовый фестиваль в Северном море, к сожалению, обладает всем шармом автомобильного шоу. Музыка звучит повсюду, а атмосфера какая-то очень стерильная.

Мы играем на крыше этого здания. У нас нет саундчека. Мы выходим играть, и звук каждой ноты просто исчезает, словно его засасывает в пустоту. Мы не спали три дня, мы очень устали и играем ужасно.

Мы дважды играли на North Sea Jazz Festival, и это были два абсолютно худших концерта Lizards. Я помню все наши неудачные концерты, и эти были двумя из них.

Этот тур научил меня изучать маршрут за несколько месяцев до поездки, чтобы постараться избежать непристойных пыток, которые могли быть задуманы промоутером тура. С каждым разом они становились все более жуткими. Спать было некогда. Мы заканчивали концерт и возвращались в отель, если он был, очень поздно, а потом должны были вставать через час или два, собирать вещи, а затем ехать четырнадцать часов на следующий концерт.

Мы были измотаны до предела. Мы с Тони то и дело впадали в истерику. Мы были где-то в Германии, ехали по сельской местности, а в небе мелькали американские истребители, совершая испытательные полеты.

Тони высовывал голову из окна, как маленький ребенок, и кричал: "Джетс! Джетс!", а потом рухнул на пол фургона от смеха.

"Джетс, они такие красивые".

Прямо перед выступлением в гримерку зашла пара радиожурналистов, чтобы взять у нас интервью в прямом эфире. На Анвара Садата только что было совершено покушение. Они хотели узнать, что мы думаем по этому поводу. Мы с Тони долго не могли перестать смеяться, чтобы рассказать им. Должно быть, это было нечто другое - услышать такое по радио.

-

Тур был действительно отвратительным, все: путешествие, отели, большинство мест проведения, оборудование, еда. Это было невыносимо. Поскольку Мейссонье продал тур, мы даже не знали, кого винить. Рене все время говорил, что мы встретимся с промоутерами, когда наконец-то сыграем в их городе, что они загладят свою вину, что мы, возможно, получим какой-то бонус.

Наконец мы добираемся до их города - не помню, где он находится, - и ужинаем с этими придурками. За обеденным столом рядом со мной сидит большая, шести футов ростом, сексуальная молодая женщина. Она не говорит по-английски и не желает терпеть мои попытки говорить по-французски. Ее глаза прищурены. На полпути к ужину она кладет руку мне на бедро и проводит ею по промежности. Эта девушка ни капли не заинтересована во мне, и я не знаю, что с этим делать. Потом до меня доходит, что ее наняли для меня.

Она - бонус.

Ее зрачки - всего две крошечные точки. Я уверен, что смогу вытащить из нее немного наркоты. Мы возвращаемся в мою комнату. Она притворяется, что не понимает, о чем я говорю.

Она снимает с себя одежду. Она невероятно сексуальна, когда стоит там. Сексуальный зверь.

Но в то же время я ей совершенно неинтересен. А на самом деле мне нужна только гребаная линия героина.

Поэтому, конечно, я занимаюсь с ней сексом. Не знаю, почему. У меня не было никакого желания. Она была как нелюдь.

Через час мне нужно выписаться из отеля, потому что нам предстоит десятичасовая поездка на поезде в Брюссель, после чего мы полетим обратно в США. Поезд переполнен, и все десять часов нам придется стоять рядом с вонючим туалетом.

Сажусь в самолет и чувствую себя не очень хорошо. Это супердешевый рейс, а еда плохая. Меня очень тошнит. Может быть, мне станет легче, если меня вырвет. Я достаю пакет от воздушной болезни и иду открывать его. В нем уже есть чья-то рвота с другого рейса, которая теперь вся на моей руке.

Когда мы прилетели в Нью-Йорк, жена Зуммо и девушка Гарнье уже были в аэропорту. Я вижу, как их рты переходят от улыбки к потрясенному восклицанию, когда до них доходит, в каком ужасном состоянии я вернул их мужчин.

14. Осторожно! Муравьед!

Я встретил Джима Джармуша на вышеупомянутом углу Пятой улицы и Второй авеню. До этого я знал его лишь смутно. Он был барменом в фильме Эрика Митчелла "Красная Италия", одном из фильмов, которые мы снимали для "Нового кино". Я участвовал в этой сцене, сначала в составе группы, а потом танцевал в приступе спазмов. Я не особо задумывался об этом беловолосом парне; на самом деле, мы как бы насмехались над ним. "Он студент-кинолог, ик". Это действительно было неприемлемо для нас.

"Если вы хотите снимать кино, то снимайте. Ты ходишь в школу для этого? Твои родители платят тебе за квартиру?"

Но я столкнулся с ним поздно вечером, возле Binibon, и он заговорил со мной, показался мне очень